Борис Гребенщиков. 65 лет.

  Это имя я всегда привожу в пример, когда встречаю людей с радикальным взглядом на российскую музыку. Хотя, нельзя сказать, что Борис Гребенщиков — музыкант (он иногда открещивается от этого статуса) и не поэт наверное. Художник с непривычными кистями? Или гуру, который нашел пространство, где обитают наши души, старший пожизненный жрец или просто питерский парень с гитарой?

  Правильного ответа нет. Потому что он универсален во всем, и всегда чуть больше, чем мы о нем думаем. Поражает, что к его творчеству обращаются люди порой очень разные, с разной жизненной позицией, так  противоречащей друг другу. Секрет Гребенщикова в том, что он закладывает в музыку какие-то очень мелкие детали, которые одному будут непонятны, а для другого это покажется ключом к пониманию чего-то важного лично для него. И в той же песне, первый обязательно найдет свои детали  недоступные второму.

  Когда Дмитрий Быков пишет или говорит о БГ как о поэте, ничего ровным счетом не понимая в музыке, его волнует поэтический язык Гребенщикова. Те цветовые пятна языка, которые расставляет БГ строго по законам композиции, не скрывая собственного удовольствия от увиденного. Есть у меня друг, который идентифицирует Борис Борисыча как своего, исключительно за любовь к Дилану и западному ветру  и пофиг ему на пятна всякие и прочую поэзию. А кто-то ради строчки «неосторожному сердцу хочется вверх», готов переслушивать песню снова и снова.

  Борис Гребенщиков как вино, с годами его вкус все тоньше и выше. Его привычка жить сегодня, здесь и сейчас — становится заразительной, и дай Бог ему по этой земле еще походить на радость глазам и ушам.

Александр Садилов

Обновленный White Album. Или старый конь борозды не испортит…

White Album

С выходом нового релиза легендарного альбома White Album группы The Beatles от сына Джорджа Мартина, меня посетила мысль поговорить о новой жизни ставших классикой пластинок.

Если сравнивать любое пересведение культовой пластинки с живописью, то уместно было бы назвать первое издание 1968 года — оригиналом, а пересведение — копией. Задумка авторов всегда совпадает с местом, временем, эпохой, настроением и технической возможностью тех лет. Этот отпечаток неповторим и является признанным шедевром. Поэтому кажется, что если что-нибудь исправить в звуке сейчас — это непременно приведет к потере магии того времени и шедевр потеряет свой цвет. Значит ли это, что такая работа не имеет особой ценности, и все ли тут так однозначно?

  Технический прогресс не стоит на месте. Область звукозаписи давно переросла в область искусства, и пренебрегать новыми достижениями не стоит. Учтем, что активно записываем музыку мы всего каких-нибудь 100 лет. До этого музыка удерживала позиции высшей формы искусства — ибо была неповторима в моменте. Звукозапись же превратила ее в художественное полотно. 

  Сведение часто сравнивают с формированием картины у художника. Те же принципы: композиция, цветовые пятна, набор красок и оттенков. Поэтому, достижениям прогресса, как в живописи, так и в звукозаписи приводят к удивительным эффектам.  Достоинства и недостатки прогресса это отдельная тема. То, что искусство меняется под давлением прогресса – это уже не секрет. Со знаком «минус» или «плюс», вопрос спорный.

Немного истории

  До появления звукозаписи человечество уже сталкивалось с похожей проблемой, когда появились ноты. Нотная запись, сформулированная могучим Гвидо д’Ареццо — это первая попытка зафиксировать момент. Ноты прервали процесс передачи музыкальной информации от сердца к сердцу. Передали информацию на столетия вперед, но загнали классическую музыку в рамки. Например, в фолке этот процесс не прерывался, поэтому и развивается фолк более динамично и развивается до сих пор. Весь ХХ век прошел под знаменем фолка, отодвинув классику на второстепенные роли. 

  Тоже касается и инструментов. Старых и новых. Если Бах писал свои произведения для клавесина, не зная, что вскоре появится фортепьяно, это не значит, что они должны исполняться только на клавесине. Культура исполнять музыку на клавесинных инструментах вернулась только в XX века (надо сказать не без успеха). Но за это время родились и умерли целые поколения музыкантов, играющих Баха на фортепьяно и рояле, имеющих свои школы игры, нюансы звукоизвлечения и манеру. 

  Как бы современные аутентичные исполнители ни склоняли нас к прослушиванию музыки барокко только на клавесине и лютне с теорбой заодно, да еще и на жильных струнах у скрипок, невозможно перечеркнуть всю историю  мастерства, отточенную на современных инструментах, которые звучат намного чище и ярче, но, безусловно, в ущерб атмосфере. 

  Опять же, есть пример Моцарта,  во времена которого были еще «старинные инструменты», но уже появилось фортепьяно. Он выбрал прогресс. Молодые и горячие становятся гениями как раз за счет пытливости ума и способности принимать все новое.

Как же звук?

  Зададимся тогда вопросом. Можно ли считать старые пластинки чем-то окаменелым, непригодными для нового воздуха? Можем ли мы считать исходные материалы нотами для клавесина и ничего более? Повесим на стены Эрмитажа первопрессы и будем любоваться ими до скончания времен.

  Возможно, работа над сведением легендарных пластинок особой художественной ценности не представляет, но нельзя имея современные струны не попробовать натянуть их на скрипки Страдивари.  Мартин брался за пересведение не просто так от скуки или ради коммерческого интереса. Очевидно, что ему хотелось исправить какие-то ошибки, которые нельзя было не допустить в те времена. На мой взгляд, ему это удалось.

  Новый White Album  от сына известного звукорежиссера достоин внимания как минимум. Послушал в наушниках, так и в колонках. Однозначно реанимировалась Long Long Long и вообще звук стал дружелюбнее. Не вдаваясь в аудиофильские заморочки, скажу, что общее впечатление со знаком плюс.

Вывод следующий. 

  Какой вариант вам больше подходит, конечно, решать вам. Тут все зависит от того, что вы хотите услышать, достав из коробки заветный White Album. С каким настроением и на какой волне настроено ваше сердце. Ощутить атмосферу 1968 года с его безумным музыкальным миром Лондона, или услышать какие-то скрытые оттенки самой музыки, которая вне времени или пространства, решать вам.

 

 Ваш А.С.

Почему мы любим ту или иную музыку?

  Это хорошая музыка, говорим мы, услышав название группы или фамилию композитора. Или смело заявляем, покачивая головой, — плохая. Почему? Что заставило нас так сказать? К чьему голосу мы прислушиваемся?

  Наверное, у каждого есть ответ на этот вопрос, а может быть на него вообще не нужно отвечать, ведь мы не знаем, почему мы любим родителей, любимого человека, детей, и как только пытаемся ответить «почему», магия самого слово «любовь» куда-то улетучивается. Но давайте позволим себе немного порассуждать.

Дайте мне точку опоры, и я переверну мир!

  По утверждению Германа Гессе, о музыке можно говорить с человеком, постигшим смысл вселенной. Если кто-то еще не постиг, быстренько гуглим как это сделать и размышляем дальше.

  Великие всегда дают нам ориентиры на критерии, на точку опоры, расставляют дорожные знаки к ключам языка музыки. Но, к сожалению, ничего конкретного никогда не говорят и ссылки на сабж не указывают, чем весьма озадачивают население. Что же тогда остаётся? Остаётся залезть под уютное одеяло и слушать ту музыку, к которой привыкли, от которой когда-то екнуло сердце, полилась слеза, или случился охренительный секс. Именно она и служит зачастую критерием, той точкой опоры, от которой мир не может уже перевернуться. От чего нам тепло и уютно и вылезать из-под одеяла совсем не хочется. Но  проблема туалета и голода, зараза, остается. Как следствие, новый музыкальный опыт, который мы переживаем, не играет яркими красками; что-то в нашем сердце не может резонировать в унисон с чем-то новым. Новая музыка становится плохой.. Собственные стены плотно держат оборону. И мы превращаемся в заложников прошлого. «Но неосторожному сердцу хочется вверх…»

Крошка сын к отцу пришел..

  Впрочем, можно подсмотреть, как вылезают из-под одеяла другие – заслуженные деятели в бронзе или друзья. От части, это решает экзистенциальные проблемы, но определение себя — как тени не способствует радости от навалившейся реальности. Кто-то другой говорит нам, что такое хорошо и что такое плохо. Жить с родителями и быть крошкой сыном можно до самой смерти, и через узкую щель в фэйсбуке наблюдать за свободой других повзрослевших детей. Так, вроде как и не страшно, но страшно интересно что же за…

 «Огонь тоже считался божественным, пока Прометей не выкрал его. Теперь мы кипятим на нём воду.» (Х\ф «формула любви»)

 Так как найти это точку опоры? По каким признакам понять, что это она?  Да очень просто – ответят другие. Надо внимательно изучить ту музыку, которую любим больше всего. Разберем до молекул  партитуры Моцарта и Баха, обложим себя дорогущими колонками и будем искать смысл в тончайших обертонах альбома «Abbey Road», похоронив десятки лет на познание непознаваемого. Найдем секретные формулы этой музыки и будем примерять их на другую музыку. Но беда в том, что формул любви нет. Что же в итоге остается? А остается сама любовь.

All you need is love!

  В итоге любовь становится главной и единственной точкой опоры. Если представить, что любовь – это и есть высшая форма свободы, то вполне объяснимо стремление к ней; и в тоже время — страх перед этим фактом. Мы все хотим любви, хотим музыки, как отражение этой самой любви.  Беда только в том, что понятие это слишком  обширное, как и сама музыка. Бродский, в набережной неисцелимых  говорил, что слеза – это вычитание большего из меньшего, как любовь, которая всегда больше любящего. Выходит, что и музыка – она больше тех, кто любит ее, больше нас самих. Может быть Гессе не так уж и далек от истины? Осталось всего-навсего постичь смысл вселенной, чтобы ответить на этот вопрос. Почему мы любим ту или иную музыку?..